Jenafer

这一年______开始，我怎么走自己的路?
Год _(вставьте наречие)_ начался, как мне идти своим путем?

По факту, меня послали – но спасибо, что послали без затягивания времени и сразу в конкретном направлении (с)

– Здравствуй, мама.

Когда она была в Оттери-Сент-Кэчпоул первый раз после, до матери так и не дошла. С матерью был Билл и кто-то еще, она не присмотрелась толком: развернулась на месте и пошла обратно – с носка на пятку, обходя островки липкой грязи и трескучие листья, придерживая широкий капюшон.

Гвиневра нахмурилась и прикусила губу. Когда пришло время провожать старшего на первый курс, она до последнего искала причины остаться дома: мол, зачем тащить младших на вокзал, в толпу, а оставить их с эльфом – весь дом разнесут…

– Видела Рона с семьей на платформе – Хьюго такой лапушка, скажи? Да и Роза весьма мила... – выдержала паузу, но все-таки не удержалась и запальчиво наябедничала: – А Мари-Виктуар встречается с Тедди Люпином! Как тебе это нравится?

Сперва Гвиневра пряталась: в толпе, за колоннами и один раз даже за Гарри. А потом все-таки напоролась на взгляд Билла и поняла, что можно не бояться – для того самого разговора время уже давно ушло.

Однако время для безболезненных дежурных бесед придет еще нескоро (или, скорее всего, никогда), поэтому в Оттери-Сэнт-Кэчпоул Гвиневра появлялась только раз в году. Как цинично шутили дома, Самайн – праздник семейный.

– У нас всё благополуч…
Гвиневра поперхнулась словом. Равнодушная тишина в ответ на ее рассказы уже семнадцатый год напоминала, как мама относится к такому «благополучию».
– Своим порядком. Мелкая уже совсем не мелкая – видишь, не пошла в этот раз со мной, напросилась с отцом и братьями… Я против, конечно: беготня по всей лощине, по темноте, в такую погоду – кому оно надо?

Откашлялась, расправила темную шерстяную юбку и даже позволила себе по-детски поболтать ногами. На третий Самайн стало стыдно приходить с зареванным опухшим лицом и скидывать у порога платье – слишком грязное, чтобы идти в нем до жилых комнат.

– Фонарь из тыквы, вот, сама вырезала. Такой, что Ал мимо её комнаты теперь вечерами ходить боится: она так и боится закрывать дверь, а теперь вот это страшилище зачем-то мордой в коридор ставит…

Гвиневра покачала головой с деланным недоумением, тут же цыкнула и потянулась поправить тяжелый пучок из десятка кос. Бросила взгляд на маггловскую деревню: темные силуэты домов, оранжевые огоньки в окнах и у дверей, дворы с левого края уже облизывает хищный сумрак.

– Нет, Ал – он так-то не трус. Отец его уже второй год берет с собой…

А она дома – пока сумерки не сгустятся настолько, что текста кулинарных книг не разглядеть. Руководит готовкой и уборкой, гасит огонь в каминах… и борется с желанием завесить зеркала, посыпать солью углы и закрыть на ключ всё, что с клавишами. Это еще глупее, чем дочкин светильник Джека.

– А старший… этот ничего не боится.

Гвиневра не удержалась от мрачной усмешки и слишком серьезно, чтобы это было шуткой, начертила защитный знак на ближайшей поверхности. Холодная испарина с каменной плиты каплями осела на пальцах.

– Что ж ты, мама: так хотела внуков – а и первого не дождалась.

Вероятность правильного ответа на задание — результат взаимодействия латентных параметров респондента и задания (c)

Барбара Грэйн благодарна своей болезни - если б не она, то пришлось бы терзаться сущими мелочами:
Думать о муже, которого только радио бесполезнее, просыпаться, когда он кричит ночами;
Злиться на сыновей, их ухмылки волчьи, слова скабрезные, если б не потребность в деньгах, они бы её и вовсе не замечали.

А мигрень - лучше секса и алкоголя, лучше шопинга, твою мать, и поездки за город на природу:
Это пять часов ты блюёшь от боли, с передышкой на пореветь, перестать дрожать, лечь лицом в ледяную воду;
Лопаются линзы в глазах, струны подо лбом, а затем отпускает тебя на волю, и вот тут узнаёшь ты истинную свободу.

Потому что Барбаре сорок пять, ничего не начнётся заново, голова седая наполовину, не золотая.
Если в будущее глядеть, холодны глаза его, её ноша давно сидит на ней, как влитая.
Но ей ведомо счастье - оно почти осязаемо, когда смерть дважды в месяц жует тебя, не глотая.

Барбара глядит на себя из зеркала, свет становится нестерпим, дёргается веко.
Через полчаса, думает она, всё уже померкло, на поверхности ни предмета, ни звука, ни человека.
Только чистая боль, чтоб ты аж слова коверкала, за четыре часа проходит четыре века.

А потом, говорит себе Барбара, после приступа, когда кончится тьма сырая и чертовщина,
Я пойду напьюсь всего мира свежего, серебристого, для меня только что налитого из кувшина,
И начну быть живая полно, живая пристально, так, чтоб если любовь гора, моё сердце - её вершина.